Андрей, помоему, тоже не слушал.

Андрей, помоему, тоже не слушал.

Открытая книга - В. А. Каверин

Я думала об этом весь день и, замучившись, реши­ла в конце концов, что было бы гораздо лучше, если бы Андрей остался тем самым Андреем, с которым мы знакомы с детских лет и который некогда с моей помо­щью усыплял тараканов.

Кажется, я не очень внимательно слушала старого доктора, хотя лекция была интересная. Андрей, по-мо­ему, тоже не слушал. Мы простились в передней. Он сказал, что напишет мне, как только приедет в Москву. Я вышла и подумала: «Вот и все».

Было уже поздно, стемнело, я шла домой, и ласточ­ки, которые скоро тоже должны были улететь из Ло­пахина, вились низко над старой часовней. Вот и все! Отец и мачеха, должно быть, уже сидят и пьют. Можно подумать, что как они в день приезда уселись за стол, на котором стояла бутылка, консервы, тарелка с круп­но нарезанным хлебом, так и не вставали. Я прошла прямо к Марии Петровне - последнее время мне часто приходилось ночевать у нее - и легла на диван, не за­жигая огня. Вот и все! Транзитный поезд Архангельск - Москва пройдет через станцию Лопахин в два часа но­чи, а сейчас у «депо» стоит извозчик и Агния Петров­на, которая сердится, когда чужие видят, как ей труд­но расставаться с детьми, гордо закинув голову, сто­ит у подъезда. Андрей неловко целует ее. Он садится, извозчик дергает вожжами, и вот медленно начинают двигаться по правую и левую руку старые-престарые, знакомые-презнакомые дома, сады и заборы. Развяж- ская, Большая Михайловская, Спуск проходят и исче­зают. Кто знает - может быть, навсегда?

У меня глаза были полны слез, и я не обратила вни­мания на стук, доносившийся с лестницы, точно кто- то тяжело застучал сапогами. Входная дверь у нас не запиралась, и, хотя этот тяжелый стук не был похож на шаги Марии Петровны, я все-таки решила, что это вернулась она. Но это была не она. Кто-то постучал в дверь моей комнаты, и отец сказал громко: «Тани нет дома». Я вскочила и распахнула двери. Это был Ан­дрей. Он стоял на верхней ступеньке лестницы в паль­то, в высоких сапогах, без фуражки, и у него был нере­шительный, растерянный вид.