Сердитая старуха препараторша то и

Сердитая старуха препараторша то и

Открытая книга - В. А. Каверин

Я ответила: «Да», - и, обняв меня за плечи, задумчи­во пройдясь вместе со мной по своему кабинету - у не­го была такая привычка, - Николай Васильевич пору­чил мне самостоятельную работу, довольно сложную, в особенности для студента.

Кафедра была - или показалось мне в те далекие го­ды - очень большой. Кроме меня, у Николая Василье­вича работали еще по меньшей мере десять студен­тов, из которых каждый был - или казалось - в тысячу раз умнее и начитаннее, чем я. Гордая, красивая асси­стентка, проходя мимо меня, каждый раз делала что-то такое своими красивыми глазами, что легкий холодок неизменно пробегал у меня по спине. Сердитая стару­ха препараторша то и дело отправляла меня обратно в школу второй ступени. И вообще сначала было очень страшно - даже не сначала, а долго, месяца три. Все фыркали на меня, всем я мешала! Наконец меня при­ютил в своей комнате один из ассистентов Николая Ва­сильевича, маленький, круглый, лохматый, пожилой, по моим тогдашним понятиям, человек, лет двадцати восьми. Фамилия его была Рубакин. Но вся кафедра звала его просто Петя.

Не помню, где я читала - кажется, у де Крюи - об «отчаянии, свойственном девушкам-бактериологам». Трудно найти для моего тогдашнего настроения более верное слово. Как мальчик с пальчик, которого старшие братья завели в лес и оставили одного, так я броди­ла по темному лабиринту, в котором на каждом шагу встречались пропасти и засады.

Это продолжалось день, два, три, неделю, месяц! Всю зиму! Начались клиники, я пропустила вводные занятия по терапии и опозорилась, открыв ярко выра­женный шум в сердце у печеночного больного, о кото­ром профессор сказал, что в наше время «редко встре­чаются обладатели более здорового сердца». Но раз­ве стала бы я огорчаться подобными мелочами, если бы в лаборатории хоть что-нибудь получалось? Если бы Петя, застенчиво улыбаясь, не спрятал от меня сте­клянный колпак от микроскопа - я била посуду. Если бы красивая, гордая ассистентка не сказала Николаю Васильевичу, думая, что я не слышу, или, наоборот, рассчитывая, что я услышу: «Никогда ничего не вый­дет. Дырявые руки!»